А Володька Урванцев, по конструкции хлипкий малый, был знаменитость цеха. Все знали про его проделки, и кто-то их осуждал, а кто-то просто смеялся; и еще Володька знаменито пел, особенно перед получкой, и, поговаривали, какой-то вдове оказывал материальную помощь, а 
может, и не помощь, одно было ясно — какие-то деньги Урванцев выделял сироте или даже сиротам. А может, в Фонд мира.
«Какие люди, а?! — восторженно думал Гришуня, и почему-то они казались ему необыкновенно близкими, родными, хотя знаком он был только с Гаврилычем.— А! Дед Ворохопка, старый ты, старый... внучка... хлеб двумя пальцами... Вот они, люди-то, вот! И я с ними! И никаких!»
Он пошарил в кармане, ощупал несколько монет, оставшихся от обеденных денег, и уже надумал присоединиться к токарям, когда обратил внимание на странного пожилого мужичка.
Такие жучки-мужички постоянно вертятся у пивных точек, и в общем-то ничего в них интересного нет, но этот был особым.
Мужичок был в драной шапке, на ногах — шитые-перешитые бурки с калошами, и ко всему старинная офицерская форма — широченное галифе и китель с двумя рядами пуговиц.
Смотрел он жестко, но при этом как-то угодливо суетился, то и дело почесывая поясницу, будто у него там сидел комар или шмель и кусал его, кусал.
