|
· Только вдруг плач затих, и огоньки потухли, и все остановилось, стихло, потом зажглись на сосне два глаза и раздался хохот. И понял Игорек, что над ним смеются, над ним, что облапошил его этот неведомый из чащи, а он, Игорек, уже и не Игорек вовсе, а дедушка, и сел на пенек отдохнуть дедушка, и говорит,  обращаясь к зарослям: «Устал, ты не знаешь, как я устал, потому знал, что ты врун, но шел за тобой, думал, может, старика ты не будешь обманывать, думал, узнаю, а вдруг правда кто-то плачет, плохо кому-то. Ан нет. На нет и суда нет. Теперь я твой, только внука моего пока не трожь».
И в это время из темноты вышла Катька-Катерина с рысью. «Михеич, помнишь меня?» — «Помню, Катерина».—«Хочешь, рысь моя тебя выведет отсюда?»— «Нет».— «Почему?» — «Долго сказывать. Я ведь сам сюда пришел, в эту чащобу, потому что верил всю жизнь, и раньше все хотел пойти, .да люди отговаривали, а теперь уж у меня годы не те, чтоб взапятки вертаться. Не те годы, страху нету».— «Ну, дело твое»,— сказала Катька и исчезла, а за нею и рысь ушла, только два раза оглянулась и посветила на деда любопытными и хитрыми зелеными глазами.
— А как же я-то, деда? — закричал Игорек.— Я с тобой хочу, ведь ты — это я, я! Игорек! — Он кричал так громко, что проснулся.
В шалаше было тихо, и только по-прежнему зудел комар, а может, это уже был другой, прилетевший первому на смену. Игорек пошарил рукой, деда рядом не было, и, вытолкнув из лаза сенную пробку, которой они закрывались от гнуса, мальчик выполз наружу.
|
