· Дак, и я говорю: ни при чем, так, к слову, лошадь-то, мол, Бытовкой звали, как-то не по-людски...
· Я-асно,— Лычкин хитро подмигнул деду.— На пушку берешь, воспитываешь? В жизни всегда есть место подвигу? — читаем и мы 
газеты... Не боись...— он хлопнул себя по коленям.— Не то, не то, дед! Твоя внучка этого самого Черного — что ни на есть самый настоящий диалектический выродок.
· Че-е-во? — оживился Ворохопка.
· Тебе не понять, тут чистая философия...— значительно промолвил Гришуня.— Старики умирают, а рождаются новые.
· Ну ясно,— согласился неведомо с чем Ворохопка.— Философия — она тово... Ты глянь-ко, бутылка-то вроде вся... Ну-ко я... Тут у меня бражка,— засуетился он и полез в подвал.
Бражка у деда стояла с прошлого года. С тех пор, как он в последний раз ездил на Калиновский прииск.
От прииска уже ничего не осталось, видать, бедновата была золотая жила, поразрабатывали ее и скоро бросили, дома раскатали, перевезли на новое место, но остался знаменитый сад с позараставшими аллеями, да одичал и разросся по окрестностям хмель. Дед нарвал целый мешок хмелевого цвету и поставил дома бражку на меду с хмелем, только вот поводов отведать ее было маловато.
